Мы уже рассказывали о том, что конфликт вокруг Ирана становится борьбой за ресурсы и поставки: как это затронет правила игры для экспортеров и кто контролирует маршрут и диктует цены. Теперь поговорим о том, что эта ситуация означает для России.
Для РФ наземная операция США в Иране будет иметь двойственный эффект. С одной стороны, рост цен на нефть на краткосрочном горизонте улучшает экспортные показатели и усиливает бюджетные поступления. Когда нефть уходит выше $100, а рынок начинает обсуждать уровни $120–150 как реалистичный диапазон, страны-экспортеры получают дополнительные доходы без прироста физических поставок. Financial Times подсчитала, что Москва зарабатывает до $150 млн в день в качестве допдоходов за счет налогов на продажу нефти. По итогам марта сумма этих поступлений может составить от $3,3 млрд до $4,9 млрд.
С другой стороны, если Вашингтон действительно переводит ближневосточный конфликт в логику прямого контроля над потоками, то выигрывает не только тот, у кого есть баррели, но и тот, кто способен обеспечить транспортный коридор. Напрямую ситуация в Ормузском проливе не влияет на экспортные маршруты России, однако косвенная зависимость остается высокой, поскольку любые сбои в этом коридоре напрямую отражаются на глобальных ценах. В результате российская нефть продается по цене, которая формируется в том числе условиями поставок в Персидском заливе.
Контроль США над Ормузом повысит общий уровень политизации энергетической торговли и логистической нервозности. Это создает ситуацию, в которой даже альтернативные поставщики оказываются вовлечены в систему повышенного риска, а рост цен сопровождается снижением предсказуемости рынка. Для бюджета это означает более высокие доходы в моменте, но падение их устойчивости в среднесрочной перспективе из-за увеличения зависимости от внешних факторов. Для компаний это усложнение контрактных условий, удорожание страхования и необходимость закладывать дополнительные риски в логистику.
Поэтому начавшуюся наземную операцию США в Иране имеет смысл описывать не как очередную войну на Ближнем Востоке, а как символ окончательного отхода мировой экономики от принципов традиционного рыночного обмена ценностями. Ресурсы отныне не просто добываются, страхуются и продаются. Их экспроприируют, удерживают и перераспределяют силой. А в такой модели главный вопрос уже не в том, кто победит на карте, а в том, кто способен менять правила игры.
