О «чёте» и «нечете»: линия разлома

О чёте и нечете: линия разлома

Название. Автор не объясняет его прямо, он даёт почувствовать.

Чёт это правильное, предсказуемое, то, что лежит на поверхности: Блок великий поэт (но он за революцию это неудобно, давайте про это помолчим), Распутин совесть эпохи (но он антисемит давайте осудим), СССР зло (и точка). Это консенсус либеральной интеллигенции, удобная ложь, которую повторяют, не проверяя.

Нечет то, что выбивается из ряда. Это Блок, воспевающий революцию (Скифы не либеральный манифест), это Распутин, благоговеющий перед Сталиным, это Маяковский, верящий в коммунизм до последнего патрона, это Москва 1939 года с её джазом, балетами и живыми стерлядями.

Прилепин всю книгу собирает нечет. Он показывает, что русская литература это не коллекция удобных цитат, а живой, болезненный, противоречивый организм. И её величие не в том, что она правильная, а в том, что она честная. До хрипоты, до крови.

О новых голосах

Эта книга не только о прошлом, она и о настоящем. О тех, кто пишет сегодня, кто ушёл на войну и вернулся с текстами.

Дмитрий Филиппов, сапёр, разведчик, поэт, автор романа Собиратели тишины. Там нет ненависти к противнику и нет романтизации войны, есть тишина, которая наступает после взрыва, и люди, которые остались там. Филиппов собрал и сохранил их имена.

Мршавко Штапич, автор Плейлиста волонтёра. Книга о поиске пропавших людей, о волонтёрах, которые сами потеряны, о грибниках, которые готовятся к пропаже с маниакальной тщательностью, потому что это аллегория всей жизни в стране. Штапич пишет жёстко, цинично, матерно, но за этой жёсткостью боль человека, который видит, как русские люди сами себе враги.

Амир Сабиров поэт, которого не было до войны. Русский татарский мальчик из Омска, ушедший добровольцем в 19 лет. Его стихи не гладкие, не вылизанные, они крик человека, который видит смерть каждый день и при этом не потерял способности удивляться.

Захар не идеализирует этих авторов, он говорит об их слабостях, недочётах, о спешке. Но он настаивает: это новая русская литература не та, что пишется в тиши кабинетов, а та, что рождается в окопах. И она не хуже прежней, она другая.

О зарубежных авторах: там тоже есть свои

Зарубежной литературе автор уделяет совсем немного места. Уэльбек, Крахт, Хван Согён, Харрис, Франзен пять имён на всю книгу. Всех их он уважает, о каждом пишет вдумчиво, но их мало.

Я понимаю почему. Книга о русской литературе, о её расколе, о новых голосах. Зарубежные авторы здесь гости. Но мне как читателю хотелось бы большего. Потому что есть писатели, которые пишут о тех же вещах, что и Прилепин, о верности, о долге, о памяти, о нравственном выборе, но делают это на другом языке и в другом контексте.

Например, Лю Цысинь китайский фантаст, которого я прочитала всего (что есть в переводе). Он пишет о будущем, но на самом деле о главном: о том, как человечество ведёт себя на грани катастрофы, как одни предают, другие остаются, третьи жертвуют собой. В Эпохе сверхновой показывает, как Америка, оставшись в мире детей, изощрённо стирает у других память о Родине, в рассказе Бабочка что наука, направленная на разрушение, в конечном итоге разрушает самого творца.

Таких авторов единицы. Захар мог бы написать о них больше, но не написал. И это не упрёк. Просто сегодня, когда русскую культуру пытаются вычеркнуть из мировой, особенно важно помнить: там, за границей, тоже есть свои. Не много, но есть.

Вместо послесловия

Чёт-нечет это не учебник и не манифест, это разговор с читателем, который длится 503 страницы. Захар не убеждает он рассказывает: о тех, кого любил, кого потерял, кто остался, кто ушёл и не вернулся. Он не даёт готовых ответов, он задаёт вопросы и оставляет тебя с ними наедине.

А в самом конце он пишет то, ради чего, кажется, всё и затевалось. Не о прошлом о нас. О тех, кто сегодня листает книгу и думает, что имеет право судить ушедших:

Надо меньше рассуждать, что мы думаем о них.

Надо бояться того, что они думают о нас.

Вот теперь я знаю, где проходит моя линия разлома.