Наконец в Москву приходит весна.
Неохотно. Чуть с ленцой и очень осторожно.
Она еще не решилась остаться, она только появляется — трогает воздух кончиками пальцев, заглядывает в подворотни, но не входит. Но она уже чувствуется. Не в термометрах — это было бы слишком грубо.
Она в стуке каблучков по асфальту там, где лужи уже подсохли, и каждый шаг звучит отчетливей, чем вчера.
В щебетании птиц, которое вдруг прорывается сквозь шум Замоскворечья — сперва робко, потом настойчивей, будто они уговаривают солнце задержаться подольше.
В том, что звуки стали более звонкими — с города сняли зимнюю ватную шапку, и теперь даже далекий трамвайный звонок слышен так, словно он раздался за углом.
И в том, что свет, падающий на высотку в Котельниках, стал более розовым — не алым, не оранжевым, а именно розовым, как обещание, которое еще можно не выполнить.
Смотрите. Вот старый Китай-город с его переплетением эпох. Весна здесь пока только скользит по кирпичам, прикидывает, стоит ли оставаться.
Вот дворянская усадьба девятнадцатого века — желтое и белое, строгое, ясное; она принимает весну как должное: гостья, которую ждали сто лет, может и подождать на крыльце.
А через Покровку — в Петроверигский переулок, где над крышами поднимается величественный шпиль Петропавловской кирхи, острый, как игла, но весна не задерживается на острие — она обтекает его, стекает вниз, к земле, к людям.
Вот деревянные игрушки.
Одни — суровые, словно рубленые или сработанные варягами - северная топорщина. Грубоватая резьба, пахнущая смолой и сказками, и рядом современные, раскрашенные ярко, почти вызывающе, похожие на монпасье или конфети. Они стоят на лотке, и в их деревянных глазах отражается тот самый розовый свет, которому они не верят, но который уже греет им спины.
А вот колокольня церкви Троицы в Серебряниках.
Не открытка, нет. Это — "Место встречи изменить нельзя". Колокольня мелькала в фильме много раз. Вон там, рядом с ней, за домами - отсюда не видно - когда-то был тот самый подвал. Тот, из которого сыскарь Жеглов вытаскивал упыря-рецидивиста Горбатого.
Весна не помнит этого, весне все равно, но свет ложится на те же камни, и время сворачивается кольцом.
И готическая башенка дома Филипповых на Яузском бульваре — совсем маленькая, почти игрушечная.
А на противоположной стороне дома, как бы в противовес ей, — витражи в стиле модерн. Башенка и витражи смотрят друг на друга через крышу, ведут немой разговор, и весна подслушивает его, путаясь в проводах.
Замоскворечье принимает весну по-своему, по-купечески: с прищуром, недоверчиво, но с интересом. В переулках весна пока только пробует воздух, никак не решит — ударить первым ливнем или просто обернуться тем самым розовым светом, упасть на старую брусчатку и замереть, наблюдая, как люди, выходя из метро, втягивают носом воздух и улыбаются чему-то, чего еще нет, но что уже совсем рядом. Оно отчетливо проявится как только сойдут последние сугробы.
Здравствуй, милая. Я скучал.
#Sirga
