«Чёт-нечет» Захара Прилепина: о том, как мы созданы литературой, почему век рифмуется с веком и где проходит линия разлома
О чём эта книга? (Спойлер: не о литературе)
Я открыла «Чёт-нечет» с простым любопытством: что скажет Захар Прилепин о русской прозе новых 16 лет? Оказалось, что книга — не о прозе и даже не о поэзии, она о природе русского раскола. О том, как одни и те же события раз за разом делят пишущих на два лагеря и о том, что этот раскол — не случайность, а судьба.
Автор предлагает смотреть на историю русской литературы через рифму веков.
В XIX веке были «нулевые» — тихие, домашние, где литераторы спорили о стихах, а не о жизни и смерти. Потом наступили «десятые» — 1812 год, война с Наполеоном, восстание декабристов. И литература раскололась.
В XX веке та же история: «нулевые» — символизм, футуристы, Горький, ещё живой Толстой, потом — 1914 год, мировая война, революция, Гражданская. И раскол.
В XXI веке повтор: «нулевые» — дружелюбные, почти семейные, потом 2014 год — Крым, Донбасс. И 2022-й. И снова черта.
Прилепин фиксирует закономерность: всякий раз, когда история набирает скорость, литература трещит по швам. Потому что литератор в России не ремесленник, а свидетель, и он не имеет права на нейтралитет.
О молчании как высшей форме достоинства
Меня больше всего задела в книге глава о Валентине Распутине. Не потому, что она самая сильная (хотя это так), а потому, что она — о тишине.
Захар рассказывает историю, которая тянет на притчу: он пробовался в телеведущие, и в административных бумагах увидел список потенциальных гостей. Напротив фамилии Распутина было написано: «Не придёт никогда».
Здесь автор делает наблюдение, которое я примеряю на себя: есть люди, которые говорят громко и много, и есть те, кто хранит тишину. Тишина Распутина была не от слабости — она была от силы, от понимания, что его место не на ток-шоу, а в литературе, и что слово, произнесённое вовремя, может быть сказано и через 10, и сто лет.
Сегодня, когда каждый считает своим долгом высказаться о любой ерунде, когда молчание воспринимается как слабость или трусость, Распутин напоминает: тишина — тоже ответ, и иногда самый достойный.
О верности как главной добродетели
Книга Захара Прилепина — галерея портретов, и у каждого портрета есть одна общая черта: верность. Верность своему пути, своей земле, своим идеалам — даже когда идеалы становятся неудобными, а земля — чужой.
Александр Проханов — человек, которого травили, гнобили, топили 33 года, а теперь политики говорят его словами, не ссылаясь на источник. Проханов отвечает: «Иконы не подписывают». Это не гордость, это достоинство человека, который сделал своё дело и не нуждается в признании.
Станислав Куняев — поэт, которому выпало перешагнуть за 90. Он «крепкий, похожий на землепроходца, а не поэта». Он отстаивал свою правду семь десятилетий — и дождался, когда история подтвердила её.
И здесь автор делает важный вывод: верность не гарантирует победы при жизни, но она гарантирует, что после смерти тебя не нужно будет переписывать.
О том, что ела, пила и слушала предвоенная Москва
Эта глава смыла во мне хрестоматийную извёстку. Мне возвращали память.
Захар (через книгу Сергея Белякова) рисует Москву 1939–1941 годов. И эта Москва — не та, которую я знаю по школьным схемам: в ней — джаз, балеты, Шостакович, Прокофьев, Рихтер; в ней — рестораны до четырёх утра, живые стерляди в магазинах, бананы, апельсины, шампанское; в ней — парк Горького с аттракционами, лекциями учёных и балетом на воде.
Автор не отрицает репрессий, но напоминает: советский проект был не ГУЛАГом, а цивилизацией, которая хотела, чтобы её граждане обладали эстетическим вкусом, слушали классику, ходили в театры, читали книги. Чтобы они улыбались.
И эту цивилизацию уничтожила война. Не внутренний враг, не Сталин, а немецко-фашистские захватчики. Они убили миллионы, они разрушили города, а потом, после распада, пришли другие и сказали: «Вы проиграли конкуренцию. Отдавайте всё».
Прилепин не зовёт назад — он зовёт помнить. Потому что без памяти нет будущего.
