Анна, мы сильно уставшие от человечины в плохом смысле этого слова, и, каюсь, была мысль уже не ехать и потом долго, блин, добираться через всю Москву домой, но как не ехать-то. Я без ожиданий, просто пришла свидетельствовать своим присутствием, что тут важное, тут ценное, ну, русский боженька, смотри уже, не отворачивайся. Хотя с ожиданием, что своих мертвых явно увижу, потому что они ж в Вашем голосе слышны, хоть и немы теперь навечно. Ничо я там их не видела, у Вас аура чистого рыжего пламени, такая, что ни одна кривдинка не прилипнет, я видела только это пламя, понимаю теперь, с чего так многих от Вас корежит. Карочи, Анна, дорогая, будьте, наотмашь перерубая жилки, затерявшись в темной воде беглым призрачным листиком, горсткой земляники с погоста, медвяным леденчиком детским, будьте любой, главное , будьте, Анна. Русскому боженьке это и хлеб и воздух и чистая слеза.