«Написал. Издал. И тишина»
Семь мест, где рвётся нить между фронтовой книгой и её читателем
Книг про СВО сегодня много. По-настоящему много — на бумаге, в твёрдых переплётах, с выходными данными и ISBN. Их пишут те, кто был (или есть) там здесь, а не смотрел сводки.
И вот парадокс: литература есть, а читателя у неё почти нет. Не потому что плохая. Потому что на каждом шагу — от рукописи до полки — стоит свой «стоп-кран».
Ниже — то, что лежит на поверхности. Не исчерпывающий список, а первый круг проблем, который видно с ходу, если хоть раз попробовать провести книгу про войну к людям.
Это — эмоциональные фрагменты из моего выступления онлайн на круглом столе «Окопная проза»; он стал одной из центральных дискуссий второго дня фестиваля «Звёзды над Донбассом».
1 Конкурсы есть. Результата — нет
Смотр, отбор, длинный список, короткий список, диплом, грамота, публикация в сборнике, фотография с наградой в соцсетях оргкомитета. Красиво. Торжественно. И — тишина.
Отметили и разошлись. Диплом — это не читатель. Диплом — это галочка для отчётности: «работа с патриотической литературой ведётся». А дальше? Кто доведёт этого автора до библиотеки, до школы, до того самого парня, который через два года вернётся с передовой и захочет прочитать, как это было у других? Конкурс заканчивается на сцене. Книга — на складе. Две параллельные вселенные.
Вопрос простой: после диплома что? Если ответа нет — конкурс был не про литературу, а про мероприятие.
2 Книжный магазин: полка есть, книги нет
Зайдите в крупный магазин. Найдите полку про СВО. Она существует — где-то между «Военной историей» и «Публицистикой». Только вот найти на ней нужное название может лишь тот, кто пришёл за конкретной книгой и конкретным автором.
Остальные — не найдут. Не потому что плохо ищут. Потому что книга стоит корешком, без выкладки, без лица, без рекомендации. Продавец про неё ничего не скажет — его не знакомили. В зале — ни одного указателя. А на витрине — привычные имена, раскрученные десятилетиями.
Получается замкнутый круг: чтобы книгу нашли, её надо продвигать. Чтобы её продвигать, надо, чтобы её уже находили. И разрывается этот круг не сам.
3 Писатель-фронтовик не может пиарить свою книгу. Физически
Издательство хочет понятного: автор выступит на фестивале, встретится с читателями, даст интервью, приедет на презентацию. Это нормально. Это и есть работа — иначе книга не живёт.
А теперь представьте, что автор — на позиции. Что у него нет ни отпуска «на презентацию», ни возможности «выйти на связь завтра в 15:00», ни права сказать: «извините, я на две недели в Москву, на книжную ярмарку».
Парадокс, от которого сводит зубы: человек весь в материале — он его прожил, он его видел в упор, — а представить этот материал не может. Даже рукопись до издательства донести — уже логистическая операция. А рекламировать твою книгу вместо тебя никто не будет: ни издатель, ни редактор, ни «коллеги по цеху». У них свой план выпуска и свои авторы, которых можно вывести на сцену.
Так и получается: самая честная книга о войне написана человеком, который в момент её выхода не может сказать читателю ни слова.
4 Кто-то очень «сверху» решил, что «лица — нельзя»
Бойцы готовы «светиться». Не все, но многие — осознанно, без понтов: «пишите, снимайте, показывайте, мы не прячемся». Журналисты готовы. Писатели готовы. Газеты и журналы готовы. А в итоге — блюр. Размытое пятно вместо человека, позывной вместо имени.
И вот вопрос, который надо наконец задать вслух: на кого равняться молодёжи? На человека без лица и с позывным? Как подростку узнать себя в герое, у которого замазаны глаза? Как матери узнать в нём сына? Как стране — запомнить СВОих?
Окончание — в следующем посте.
