Чёрный Гранд-Коннетабль из страны Апсны
13 октября Саше Бардодыму исполнилось бы шестьдесят. Тридцать три года его нет. Цифры укладываются в строчку сухо, как гвозди в ящик, а жизнь не влезает ни в какие даты — она остаётся в интонациях, в случайных деталях, в том, как человек умел быть нужным сразу многим местам и людям.
Есть люди, будто заранее знавшие, где именно их присутствие станет чем-то большим, чем просто присутствие. Саша шёл не наугад: в его маршрутах чувствовалась внутренняя карта, на которой Москва и Абхазия были не точками на расстоянии, а частями одного дыхания. Он не метался между ними — он соединял. А потом ушёл, и эта связь осталась не как воспоминание, а как обязанность помнить.
***
Александр Бардодым родился в Москве в октябре шестьдесят шестого года. В семье, где прошлое не прятали в альбомы, а передавали как вещь, которую держат в руках каждый день. По отцовской линии - казачьи корни, запорожцы: в рассказах деда слышался ветер степи и скрип сёдел. По материнской - совсем другая тишина: дед, в честь которого Сашу и назвали, ушёл на фронт в сорок первом, был тяжело ранен, и осколок так и остался у него в сердце — врачи побоялись трогать. Саша подолгу жил у деда на Кутузовском: слушал его редкие, точные фразы, учился не тратить слова впустую. Может, оттуда и взялась эта его собранность — умение не рассуждать, когда рассуждать уже поздно.
Родители, Маргарита и Виктор, были художниками не по диплому, а по способу видеть: Виктор часами рисовал травы Абхазии, ловя в каждом стебельке характер, а Маргарита позже, когда всё обрушилось, соберёт стихи сына в книги - не как памятник, а как попытку удержать голос. В их доме любили так, как умеют только в семьях, где ребёнок — единственный и оттого каждый его шаг отзывается в каждом.
Саша рос в Ясенево — в обычном московском районе, где детство складывается из подъездов, дворов и маршрутов до школы. Но уже в девятом классе его путь свернул туда, где редко оказываются обычные школьники: на Всесоюзный семинар молодых писателей. Там кто-то, не глядя на возраст, сказал ему: «Иди в Литинститут». Школьника на основной факультет не брали, но на переводческий - можно. Надо было выбрать группу: абхазскую или таджикскую. Он выбрал абхазскую. И в этом выборе не было случайности: он будто заранее знал, что именно там начнётся его настоящая дорога.
В абхазской группе учились Аслан Зантария, Лейла Пачулия, Омар Сангулия, Батакуа Тарба, Даур Аршба. Они читали друг другу стихи, спорили о переводах, гуляли по Москве и ходили в гости, и в этих разговорах язык становился не набором правил, а способом чувствовать. Саша выучил абхазский не как предмет, а как приглашение войти в чужой мир на правах своего. Он переводил Шинкуба, Ласуриа, Аджба, Аджинджал - и в этих строках учился слышать, как звучит тишина между слов. Потом начались поездки в Абхазию: сначала на каникулы, потом на всё лето. Каникул не хватало, отпусков не хватало - ему нужно было больше времени там, где воздух пах морем и хвоей, а горы стояли так близко, что казалось, до них можно дотянуться рукой.
Он писал Виоле Винокан, девушке, которую любил, короткие письма, где быт становился поэзией: как вставал в двенадцать, шёл обедать в Союз писателей, потом к морю, но редко попадал на пляж - каждый раз его перехватывал какой-нибудь знакомый писатель и уводил в кафе, где разговоры затягивались до темноты. В этих строчках не было позы: просто двадцатилетний человек честно фиксировал, как устроена его жизнь, где работа, море и чужие истории сплетаются в одно.
Сергей Арутюнов, специально для проекта WarGonzo
