ПЕРСИДСКИЙ ОТВЕТ ТУРЦИИ: ЗАЧЕМ ИРАН СОЗДАЁТ НОВЫЙ СОЮЗ?
Фархад Ибрагимов, востоковед, политолог, специалист по Ирану и Ближнему Востоку, эксперт Финансового университета при Правительстве Российской Федерации
На днях первый вице-президент Ирана Мохаммад Реза Ареф предложил создать Союз персоязычных стран и регионов. Инициатива прозвучала на встрече с министром энергетики и водных ресурсов Таджикистана Далером Джумой. Пока это только политическая идея — без устава, списка участников и конкретных механизмов. Но момент для её появления выбран не случайно.
Ядром возможного объединения, очевидно, станут Иран и Таджикистан. Это две страны, разделённые границами, но связанные языком, литературой и общей исторической памятью. В более широкую орбиту могут войти Афганистан, где дари (афганский вариант фарси) имеет официальный статус, а также персоязычные сообщества Узбекистана, прежде всего в Самарканде и Бухаре. Именно поэтому Тегеран говорит не только о странах, но и о «регионах».
На карте, конечно, завтра не появится «персидский Евросоюз» или что-то похожее на Организацию тюркских государств (ОТГ). Сначала союз, вероятно, ограничится гуманитарной сферой: культурой, образованием, СМИ и туризмом. Но со временем к ним могут добавиться торговля, транспорт, энергетика и политическая координация.
Иран внимательно наблюдает за усилением ОТГ. Турция за последние годы превратила идею тюркского единства в разветвлённую систему связей — от образования и СМИ до транспорта, инвестиций и военно-технического сотрудничества. Предложение Арефа — это попытка сформировать собственный центр притяжения, опираясь не на религию, а на язык и цивилизационную общность.
Но сводить инициативу исключительно к соперничеству Ирана и Турции было бы упрощением. Тегеран решает более широкую задачу, а именно стремится выйти за пределы ближневосточной повестки и закрепиться в Центральной Азии как самостоятельная сила. Таджикистан здесь имеет ключевое значение: это единственное государство Центральной Азии, чья национальная идентичность основана на персидской культурно-языковой традиции.
Надо сказать, что для России здесь скорее больше возможностей, чем рисков. Чем заметнее роль Ирана в ЦА, тем меньше вероятность, что регион окажется в орбите влияния какой-либо одной внешней силы, которая стремительно пытается перетянуть одеяло на себя. У Москвы и Тегерана немало общих интересов: безопасность на южных рубежах СНГ, борьба с экстремизмом, развитие сухопутных маршрутов и рост торговли. Необходимая основа для совместной работы уже существует. Так, Иран входит в ШОС, а соглашение о свободной торговле с ЕАЭС открывает новые возможности для экономических проектов. Если условный персоязычный союз получит практическое содержание, Россия сможет подключаться к его инфраструктурным проектам, сопрягая их с ЕАЭС, ШОС и коридором Север — Юг. Тогда персоязычное объединение станет не конкурентом российским интересам, а ещё одним элементом многополярной Евразии. Риски, однако, остаются. В Узбекистане упоминание «персоязычных регионов» может вызвать вопросы, поскольку речь прежде всего идёт о Самарканде и Бухаре. Ещё сложнее ситуация с Афганистаном: дари широко распространён в стране, но движение «Талибан» опирается преимущественно на пуштунскую среду. Поэтому персоязычный союз там могут воспринять как усиление Ирана и отдельных этнических групп.
Формирование нескольких центров силы в Евразии в целом отвечает интересам Москвы и не позволяет одному игроку получить монопольное влияние. Но по мере укрепления этих микросоюзов их интересы неизбежно будут сталкиваться. России как ведущей державе в Евразии придётся брать на себя посредническую роль, не допуская, чтобы конкуренция подрывала стабильность региона.
Для России определяющим будет практическое содержание новой инициативы. Если объединение сохранит культурно-экономическую направленность, оно сможет дополнить уже существующие форматы взаимодействия в рамках ЕАЭС и ШОС.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции
